Это о Дмитрии Германовиче Фон-Дер-Флаассе (1962-2010).

Правила игры

Слыхали про “непереносимую легкость бытия”?
Вот это она самая и была.

Пелевин

Я встретил Диму, когда я, сам будучи студентом университета, подрабатывал ночным воспитателем в ФМШ. Для тех, кто не знает – очень это была своеобразная должность; официально она называлась “ночная няня”. Мой главный долг определялся противопожарным законодательством: в местах вроде интернатов, где несовершеннолетние остаются на ночь, всегда должен был присутствовать “ответственный совершеннолетний”. Вот я и работал “совершеннолетним”, почти как Крокодил Гена, который, как известно, работал в зоопарке – крокодилом. В основном я сидел в воспитательской и изучал статьи по конечными группам.

Дима, который тогда был в 9-ом классе, подошел ко мне с “Теорией групп” Маршалла Холла спросить что-то про группы; он читал в этой  книге одну из последних глав, про проективные плоскости, потому что посещал факультативный курс Ширшова (в университете) по проективной геометрии. Мой совет был не Бог весь каким глубоким – я  посоветовал Диме начать читать книгу с начала. Через несколько дней Дима снова подошел ко мне, и стало ясно, что он читает Холла быстро, легко и с удовольствием, с  той поразительной свежестью восприятия, которая осталась его характерной чертой на всю жизнь.

Одна из преподавателей ФМШ – это была или Тамара Тимофеевна Новоселова, или Ольга Ивановна Тайманова – заметив, что я стал регулярно беседовать с Димой о математике, пришла конфиденциально со мной поговорить и предупредить,  чтобы Диму взял под  опеку кто-нибудь из взрослых, чтобы он не потерялся в университетском взрослом мире. Тогда-то я и узнал впервые, что Дима был намного моложе своих одноклассников. Конечно, он был юным и ясноглазым, но в ФМШ была такая причудливая и разномастная публика (см. выше упоминание зоопарка), что это не очень бросалось в глаза. А еще он был необыкновенно здоровым – классическая кровь с молоком. Спустя пару лет он мне как-то сказал, что вот слышит он от разных людей, что у тех голова болит, а что это такое, сам не знает – она у него еще ни разу в жизни не болела.

Я пошел очевидным путем – я рассказал о Диме Виктору Даниловичу Мазурову, и тот согласился  взять Диму под свое крыло – что и определило Димину математическую судьбу.

С этого момента, я надеюсь, мой рассказ могут продолжить другие – Дима легко нравился людям, легко находил друзей и легко удивлял окружающих; наверняка очень многие много помнят о нем.

А я прыгну сразу через много лет, в эпоху Интернета и ЛЖ, когда я стал регулярным читателем Диминого журнала “Чертей рисую”. В один момент Роман Лейбов очень точно (и откуда он знал?) описал Диму как “ролевика” в своем уморительном литературном эксперименте “Серпуховские” (под номером 20 в http://unclear.rinet.ru/~r_l/serp/):

Этот пацан, он тоже сам из Серпухова.

Он в Серпухове был с самого начала главный ролевик. То есть – веришь, нет – когда еще была советская власть и все такие дела, он тогда уже отряд малышей-коротышей организовал, в рамках Дворца Пионеров. Сам Незнайкой наряжался, на первомайских демонстрациях отдельной колонной шел. Серега у них там поэта Цветика изображал. У меня фото есть. […]

Потом, когда Брежнева свергли и Горбачев настал, он на Толкиена переключился. Бегал по Серпухову в коротких штанах с мечом наперевес, искал что-то. […]

При Ельцине основал движение “Серпуховские Телепузики за демократию”. Но оно недолго просуществовало – что-то у них там не срослось с правообладателями телепузиков. […] Ролевик, я же говорю.

Я откликнулся, послав Диме такое письмо:

А касательно Романа Лейбова – я замечал на Интернете попытки создавать новые жанры и формы повествования, но тут я впервые вижу нечто достигшее зрелости.

Есть такой тип олимпиадных задач – когда ребенок должен угадать правила игры и начать оперировать с ними как с формальными математическими сущностями. Обычно эти правила становятся самоочевидными, если сказать ответ.

Произведение искусства, как правило, живет в устоявшейся и известной системе правил, часто очень жесткой.

В 20-м веке все более ускоряющаяся система связи создала класс “happening”ов, произведений искусства со встроенными правилами для их прочтения, как самораспечатывающийся архивный файл.

Суперинтерактивность интернета стала позволять превратить процесс запечатки файла, создания правил игры в часть самой игры.

Как мне кажется, Дима перепечатал мое письмо в своем журнале, потому что знал, что я имею в виду – он начинал (и жил) жизнь как тот самый ребенок, не столько угадывавший, сколько изобретавший правила игры, и немало эпизодов из его жизни, которым я был свидетель, укладывались в эту забавную схему. Дима легко и как-то естественно превращал бытовые события в happening – будь то война с клопами в комнате общаги (он придумывал детальные схемы экономного рассыпания персидской ромашки) или его фантасмагорический приезд в Омск открепляться от распределения в Омский политехнический институт – куда он даже не был распределен. Легкость, с которой он это делал, принесла ему в жизни немало удач и некоторую долю трагедий.

Что важно — в отличии от жизни, в математике Дима знал и чувствовал, что правила игры не изобретают, а открывают, что они уже есть, объективные, как законы природы. Отсюда исходил его естественный, непридуманный платонизм. Если читать его “Трактат об Абсолюте” (он воспроизведен в этой книге) с должными скидками на то, что это околоматематический happening, то это очень серьезный текст, и я узнаю в нем многие Димины замечания о математике. Например, в трактат стопроцентно вписывается его наблюдение, что спорадических групп не 26, а больше, потому что классическая, на первый взгляд, группа PSL(3,4) на самом деле более спорадична, чем многие спорадические группы. Я эту фразу, сказанную Димой еще лет 25, а то и 30 назад, запомнил и часто цитировал ее другим математикам – даже великим Горенстайну и Гельфанду. Я и недавно ее вспоминал, потому что затеваю с коллегами серьезный проект об изучении природы “спорадических” конечных структур.

По-моему, первым это наблюдение сделал Евгений Иванович Хухро: четыре участника мазуровского кружка по теории групп, Хухро – Брюханова – Боровик – Флаасс, образовывали любопытный спектр по степени конкретности, определенности, однозначности математических объектов, с которыми мы работали. Евгений Иванович занимался p-группами, которые сам же и описывал как однородную, не поддающуюся классификации массу, в то время как Дима был на самом платоническом конце этого спектра, изучая в то время структуру и геометрию спорадических групп: твердых, определенных, вечных, как кристаллы, идеальных объектов.

А по жанру я бы сравнил “Трактат об Абсолюте” с Даниилом Хармсом, с его ехидной пародией на Гегеля “О времени, о пространстве, о существовании”. Вот, на пробу, два первых тезиса Хармса:

1. Мир, которого нет, не может быть назван существующим, потому что его нет.

2. Мир, состоящий из чего-то единого, однородного и непрерывного, не может быть назван существующим, потому что, в таком мире, нет частей, а, раз нет частей, то нет и целого.

И последний тезис:

60. Говоря о себе: “я есмь”, я помещаю себя в Узел Вселенной.

Только Дима писал более для знатоков — и был намного скромнее. Действительно, почему он был такой скромный?